«Это было в июле 1947 года, кабардинский ансамбль песни и пляски приехал на гастроли в город Ташкент. Мне было интересно хоть немного посмотреть на этот город, и я вышел из гостиницы. Сел на лавочку у входа и стал осматривать все, что было вокруг меня. Мой взгляд упал на старенький автобус, который остановился невдалеке. Из автобуса выходили и мужчины. Двое из них, что были постарше, подошли и спросили меня, не знаю ли я, где остановился ансамбль из Кабарды. Я ответил, что знаю и спросил, а кого именно они ищут?
Последовал ответ, что им нужна Кураца Каширгова. Я провел их в номер, где устроилась моя мать. После традиционного объятия и рукопожатия, она усадила всех вокруг себя и по их просьбе начала играть на гармошке. Если бы вы видели, с каким вниманием они слушали ее игру и просили играть еще и еще!
Сначала были слезы, потом смех со слезами. Это были слезы горя и радости, а Кураца все играла и играла до самого вечера.
Шумный дружеский разговор и много-много родных мелодий!
Затем гости попросили меня пригласить к ним директора ансамбля. Состоялся разговор с директором, и на следующий день мы ехали к ним в совхоз Чирчикской области и дали концерт. Приехали мы вечером, в поле стоял единственный длинный дом, барачного типа, где и жили эти люди, а вокруг необъятное поле. Во дворе на телеграфном столбе горела одна лампа. Это был один из богатых и лучших совхозов. Естественно, для выступления ансамбля не было никаких условий, и мы пели и танцевали прямо в поле.
Я многого тогда не понимал в свои далекие 15–17 лет. И только после этой встречи я понял всю трагедию балкарского народа. Всю ночь мы провели с ними. Это была ночь воспоминаний о покинутом крае, обо всем, что было так дорого каждому из нас. К обеду следующего дня мы вернулись в город Ташкент.
До сих пор в памяти моей те незабываемые дни, когда своим приездом с концертами по Средней Азии мы могли дать радость нашим землякам на короткое время услышать дорогие сердцу родные напевы и увидеть танцы».
Из фондов Мемориала жертв политических репрессий (1944–1957 гг.).